Первый председатель КГБ Иван Серов двадцать лет прятал дневники от собственной конторы — и выиграл. А потом пришёл депутат Хинштейн, отрезал две трети и продал остальное как патриотический проект.
В русской литературе есть один безотказный приём, работающий со времён, когда Пушкин ещё не успел остыть на Чёрной речке. Найденная рукопись. Записки покойника. Дневник из тайника. Пушкин откопал Белкина, Гоголь — пасечника Рудого Панька, Булгаков похоронил и воскресил «Мастера», Умберто Эко нашёл манускрипт на блошином рынке в Буэнос-Айресе. Приём почтенный, с благородной патиной — как серебряный портсигар в антикварной лавке. Но все эти господа, при всём к ним уважении, были любители. Дилетанты, если хотите. Потому что в 2012 году на бывшей генеральской даче в Архангельском нанятые рабочие начали ломать стену гаража — и оттуда, из-за штукатурки и кирпичной кладки, вывалились два чемодана, набитых тетрадями, блокнотами и пожелтевшими машинописными листами. Это были тайные дневники Ивана Александровича Серова — первого председателя КГБ СССР, начальника ГРУ, генерала армии, Героя Советского Союза и одного из самых информированных людей двадцатого века. Чемоданы пролежали в стене двадцать два года — с момента смерти хозяина в 1990-м.
Остановитесь на секунду. Вдумайтесь. Юрий Андропов — председатель КГБ, будущий генсек, человек, который знал всё обо всех, — охотился за этими записями при жизни Серова. В 1971 году он докладывал в ЦК, что бывший председатель что-то пишет, использует записные книжки, и это вызывает тревогу. На Серова бросили лучшие кадры. К нему пытались подослать самого Юлиана Семёнова — отца Штирлица, человека, который по роду своей полухудожественной-полуагентурной деятельности умел входить в доверие к кому угодно. Семёнова привёз к Серову его собственный зять, писатель Хруцкий, — комбинация через ближний круг, через семью, по всем правилам ремесла. Не помогло. Серов вежливо поговорил с «папой Штирлица» и ничего ему не показал. После смерти генерала на дачу наведывались какие-то люди с чемоданчиками — не воры, они сами так и сказали. Просто заходили, осматривались и уходили. В паркете потом нашли пазы для проводов прослушки. Но дневников — не нашли.
Потому что искали профессионалы. А нашли — гастарбайтеры с кувалдой.
В этом есть что-то оскорбительно прекрасное. Вся мощь советской и постсоветской спецслужбы, весь этот гигантский аппарат с его оперативными комбинациями, прослушками, подсылами и негласными обысками — обыграна стариком, который замуровал два чемодана в стену собственного гаража и спокойно умер. Последняя оперативная комбинация генерала Серова сработала через двадцать два года после его смерти — точно по сценарию. Старая школа. Сталинско-бериевская выучка. Профессионал до гробовой доски и, как выяснилось, на пару десятилетий после. Рукописи не горят, говорил Булгаков. Рукописи, замурованные в стену чекистом, — тем более.
Чтобы понять, что за человек спрятал свои мемуары в стене гаража, нужно забыть всё, что вы знаете о карьерных лестницах. Карьера Серова — не лестница. Это катапульта. В феврале 1939 года он — скромный майор артиллерии, выпускник Военной академии, человек, чей главный навык — рассчитывать траекторию снаряда. Его вызывают на Лубянку, где Берия — четыре ромба в петлицах, пенсне, взгляд рептилии — объявляет о назначении заместителем начальника милиции. Серов пытается возразить: я военный, милицейских дел не знаю. Берия холодно: «Идите». Через неделю — уже начальник. Главный милиционер страны. Ему тридцать четыре года. Через пять месяцев — госбезопасность, начальник секретно-политического отдела. К тому моменту он прослушал десятидневные курсы чекистской подготовки. Десять дней. За десять дней нельзя научиться прилично варить борщ, но можно получить квалификацию для руководства политическим сыском в стране, занимающей шестую часть суши. Ещё через три месяца — нарком НКВД Украины, сорокамиллионная республика. Меньше чем за год — из майоров в генерал-лейтенанты. Кадровый голод, объясняют историки. Ежов перестрелял предыдущий состав. Но есть в этой траектории что-то головокружительное и тошнотворное, как в американских горках, которые построил пьяный инженер.
И зато какие сцены он описывает! Серов вечером заезжает на Петровку. В камере — задержанные проститутки. Одна бьёт другую по щекам. Агрессорша, задыхаясь от возмущения, объясняет: та назвала её проституткой. «Вы только подумайте, гражданин начальник! Я — честная воровка! И никогда проституцией не занималась!» У будущего председателя КГБ это первое столкновение с криминальной иерархией. Вчера он изучал законы баллистики, сегодня — неписаные законы Петровки.
Или: Бессарабия, лето 1940 года. Серов на машине вырывается вперёд — и навстречу пылевое облако на километр. Румынская кавалерийская дивизия на марше. Впереди знамя, оркестр, офицер при параде. Один человек, одна машина — и целая дивизия. Серов вышел, поднял руку: «Стой!» Колонна встала. Подскакал на коне расфранченный генерал. Серов жестом показал — слезть. Представился: «Корпусной генерал Иванов». Какой Иванов? Откуда корпусной? Из воздуха, из наглости, из той самой школы. И дальше начальственным тоном: почему медленно отходите? Наши войска настигают. Румын козырнул. Дивизия ушла рысью. Один человек сблефовал целому соединению — и выиграл.
А через двадцать лет этот же человек — опальный пенсионер, разжалованный из генералов армии в генерал-майоры, лишённый Звезды Героя, исключённый из партии — живёт на даче в Архангельском, держит пасеку, варит кашу для собак и на склоне лет начинает писать стихи. Будённый сидит на табуретке в прихожей и играет на гармошке. Весь этот мир вчерашних вершителей тихо доживает за заборами Рублёвки, и только Серов, один из всех, тайно записывает то, что остальные предпочитают забыть.
Книга охватывает 1939–1963 годы. Двадцать пять лет, за которые Серов успел поучаствовать в таком количестве событий, что хватило бы на десять мемуаров. Раздел Польши, присоединение Западной Украины, польское подполье, украинские националисты. Война — бомбардировки Берлина, блокадный Ленинград, подготовка к сдаче Москвы. Депортации народов — немцы Поволжья, калмыки, чеченцы, ингуши, крымские татары. Серов руководил операциями лично. Взятие Берлина, поиски Гитлера в развалинах Рейхсканцелярии, капитуляция Германии — потом его фигуру вымарают со знаменитой фотографии, но он-то там был. Послевоенная Германия, стройки коммунизма на костях заключённых. Смерть Сталина. Арест Берии — Серов был одним из организаторов. Рождение КГБ, визит в Китай, подавление Венгрии. И финал — дело полковника Пеньковского, агента английской и американской разведок. Скандал, снятие, разжалование, исключение. На похоронах — шесть человек. Семьсот страниц — и это только треть архива.
Книга вышла в мае 2016-го — и немедленно взорвалась в профессиональном сообществе. Историк Борис Соколов в эфире «Эха Москвы» сказал то, что витало в воздухе: фальшивка. Вольная биография Серова, написанная Хинштейном в виде мемуаров. Хинштейн и внучка Серова подали иск — три с половиной миллиона рублей. «Эхо» предложило Хинштейну прийти в тот же эфир и изложить позицию. Хинштейн отказался. Логика изумительная: вместо сорока шести бесплатных минут в эфире он предпочёл рассказывать суду за деньги.
В суде — чистый театр. Внучка Серова привезла тот самый чемодан с пожелтевшими тетрадями. Казалось бы — раскройте, исследуйте, пригласите экспертов. Адвокат Соколова именно это и попросил. И тут адвокат Хинштейна заявил протест: документы имеют слишком большую историческую ценность. Их нельзя приобщать к делу. Их нельзя исследовать. Их можно только показать — издалека, как святые мощи в соборе. Суд предоставил два часа на ознакомление со ста печатными листами. Это как дать пять минут в Эрмитаже и спросить, подлинный ли Рембрандт. Пресненский суд иск отклонил, Мосгорсуд оставил решение в силе. Но за два процесса подлинность рукописей так и не была установлена — суд этим вопросом не занимался. Чемодан привезли, показали, закрыли и увезли. Как в цирке: фокусник демонстрирует ящик, ассистентка машет рукой, занавес.
Однако есть серьёзные аргументы в пользу подлинности. Никита Петров, историк спецслужб из «Мемориала», работавший с закрытыми архивами, говорит: дневники настоящие. В записях Серова есть детали, совпадающие с документами, которые никогда не публиковались и которых Хинштейн знать не мог. Серов утверждает, что Рауль Валленберг был убит по прямому указанию Сталина и Молотова — до публикации дневников слово «убит» не звучало ни в одном официальном источнике. Серов описывает план Сталина осушить Каспийское море ради нефти — единственным возражением оказалась реплика Микояна: товарищ Сталин, мы потеряем чёрную икру, которую экспортируем за валюту. Икра спасла Каспий. Или — поездка в Китай, разговор с министром Ло Жуйцином, который сообщил о планах арестовать три миллиона человек, «плохо настроенных к мероприятиям на селе». Три миллиона — через запятую, между чаем и рисовой водкой. Классический чемодан Шрёдингера: пока его не откроют для полноценного исследования, рукопись остаётся одновременно подлинной и поддельной. А открывать никому не дают.
Теперь о человеке, без которого два чемодана так и остались бы двумя чемоданами. Александр Хинштейн. Нынешний губернатор Курской области, бывший журналист «Московского комсомольца», депутат Госдумы, член РВИО, которым руководит министр Мединский. На титульном листе книги значится: «Проект Александра Хинштейна». Не «публикация», не «научное издание». Проект. Слово из лексикона продюсеров и организаторов корпоративов. Коммерческий продукт с государственным привкусом, выпущенный издательством «Просвещение» — тем самым, которое печатает школьные учебники. Учебник истории от первого лица палача, отредактированный депутатом и благословлённый министром культуры.
Что Хинштейн сделал с архивом? Взял сто печатных листов — гигантский массив, сопоставимый с полным собранием сочинений среднего классика, — и выбрал треть. По какому принципу? Неизвестно. Что осталось за бортом? Неизвестно. Никита Петров говорит прямо: элементарные правила научной публикации не соблюдены. Зато есть комментарии Хинштейна — около трети всего тома, двести тридцать страниц. И что в них? «Берия был назначен наркомом в таком-то году». «Сталинградская битва стала переломным моментом войны». Это комментарии к уникальному документу? Любой человек, способный набрать слово в поисковике, добудет эти сведения за время, пока закипает чайник. Не комментарий историка — пересказ первого абзаца Википедии, размноженный на двести тридцать страниц.
Но главное — что Хинштейн убрал. Нет ни слова о Рейхсбанке и реквизированных ценностях. Нет бельгийской короны, которую генерал привёз жене, — а потом пришлось вернуть королеве, потому что дарить чужие короны жёнам неприлично даже по меркам НКВД. Нет «чёрной тетради» Сталина с компроматом на кремлёвскую верхушку. Зато каждое третье предложение во вступлениях — про то, что «в истории не бывает чёрного и белого» и что Серов — «человек сложной эпохи, выполнявший долг в непростое время». Непростое время — эвфемизм для эпохи, когда четыреста семьдесят тысяч человек депортировали за два дня. Хинштейн проделал с мемуарами ту же операцию, которую продюсер проделывает с проблемной рок-звездой: убрал скандальное, причесал имидж, добавил патриотический соус. Палач в подарочной упаковке.
А теперь о самом страшном. Не о скандалах, не о Хинштейне, не о суде и не о чемоданах. О голосе. Потому что есть в этой книге нечто, что невозможно подделать и невозможно сконструировать. Интонация человека, который описывает чудовищные вещи голосом завхоза, составляющего акт о списании мебели.
Серов рассказывает о депортации немцев Поволжья. Четыреста семьдесят тысяч человек за двое суток собрали, погрузили в эшелоны и отправили в казахские степи. Целый народ снят с земли, на которой жил двести лет, и вышвырнут в никуда. А как об этом пишет Серов? Объявили, погрузили, вывезли. В два дня. Точка. Следующий пункт повестки. Ни тени сомнения. Даже не равнодушие — равнодушие предполагает, что человек осознаёт масштаб и сознательно отстраняется. Тут другое. Тут человек искренне не понимает, что тут такого. Задача поставлена — задача выполнена. Сроки соблюдены. Доложить наверх. Ждать следующего приказа.
Это и есть самое жуткое в «Записках из чемодана» — не факты, а тон. Факты можно узнать из учебника. Тон — нельзя. Серов пишет о депортации народов тем же языком, которым пишет о строительстве дороги. С той же деловитостью, с той же хозяйственной озабоченностью. У него нет двух регистров — один для нормальной жизни, другой для преступлений против человечности. У него один регистр. Рабочий. Командировочный. Рапортный. Ханна Арендт, наблюдавшая за процессом Эйхмана, назвала это банальностью зла. Эйхман тоже был бюрократом, который отправлял поезда. Серов — тот же Эйхман, только с русским размахом и с кувалдой вместо канцелярской печати.
И вот что сводит с ума: рядом с мёртвыми бухгалтерскими абзацами о депортациях живут совершенно другие страницы. Яркие, тёплые, смешные. Воровка на Петровке, оскорблённая до глубины души. Француженка, которая одной фразой развалила всю «медовую ловушку» НКВД. Ксендз-армянин, доставший из-под алтаря сокровища ломбарда. Серов видит людей, чувствует характеры, умеет передать жест, взгляд, интонацию. Незаурядный рассказчик с глазом художника и ухом музыканта. И этот же человек, через три страницы, тем же пером описывает, как выселял целые народы. И не видит никакого противоречия. Никакого зазора. В нём способность к теплоте мирно сосуществует со способностью к бесчеловечности — как два жильца в коммуналке, которые пользуются одной кухней и не замечают друг друга. Может быть, это самый важный урок книги. Чудовище не выглядит как чудовище. Чудовище варит кашу собакам, учит внучку вальсу, пишет стихи — а потом, тем же почерком, отчитывается о переселении полумиллиона человек в товарных вагонах.
Так подлинные они или нет? Знаете, это неправильный вопрос. Скорее всего, подлинные. Скорее всего, Серов писал их двадцать лет, переписывал, путал даты, привирал, сводил счёты с мёртвыми и живыми. Скорее всего, в архиве есть всё то, чего нет в книге, — именно поэтому к архиву не подпускают. А Хинштейн взял этот неровный, местами гениальный, местами чудовищный документ — и сделал товар. Срезал углы, замазал пятна, навёл глянец. В результате — книга, которая одновременно сенсация и профанация. Сенсация — потому что ни один руководитель советских спецслужб такого ранга не оставлял мемуаров. Профанация — потому что этот единственный документ дошёл до нас кастрированным, пропущенным через фильтр человека, чья квалификация историка исчерпывается депутатским значком.
Серов спрятал дневники в стену, чтобы их не нашли чекисты. Чекисты не нашли. Нашла внучка. Внучка отдала Хинштейну. Хинштейн спрятал две трети обратно — только на этот раз не в стену, а в сейф. И теперь мы читаем мемуары палача в пересказе продюсера, одобренные министром и отрецензированные судом. Идеальная русская судьба идеальной русской рукописи.
Булгаков был прав: рукописи не горят. Но он забыл добавить: их можно отредактировать. А это, как выясняется, гораздо хуже.
Источник: vk.com
